ПЕРЕКРЕСТОК,
или тридцать лет спустя

Посвящается Лоре и Фире


Все персонажи вымышлены. Все совпадения имен, фамилий и названий являются абсолютно случайными. Автор не имеет никакого отношения к персонажам рассказа и не несет ответственности за их высказывания.


     Давайте восклицать, друг другом восхищаться,
     Высокопарных слов не стоит опасаться,
     Давайте говорить друг другу комплименты,
     Ведь это все любви счастливые моменты…
           Булат Окуджава
           ______

     Учитель пения, хоть был и женат,
     Имел роман с географичкой.
     Об этом знала вся школа,
     Не исключая младших классов.
           …
     Вот такая вот музыка,
     Вот такая вот вечная молодость.
           Сергей Чиграков (Чиж)
           ______


- 1 -



Рядом с парадным входом в школу висела табличка: «1-я физико-математическая средняя школа города NN». Антон опасливо протиснулся в двери, разыскал комнату, в которой должен был проходить первый урок его девятого «А» класса, вошел. Все лучшие, по его мнению, места оказались заняты, а свободны были только сидения на далекой «камчатке», и одно место за первой партой. Антон вздохнул про себя - он не любил крайностей. Но выбирать было нужно, и он сел за первую парту.

Город NN, в котором происходило действие, в те времена был еще столицей прибалтийской советской республики - столицей маленького, но гордого независимого государства он стал только через пятнадцать лет после описываемых событий. Единственная в городе русская школа с физико-математическим уклоном была тогда без преувеличения знаменита. Про учителей рассказывали легенды - про их остроумие, независимость, и даже - шепотом - про нестандартность методов преподавания. Вообще все эти качества не очень-то поощрялись в Стране Советов - шел 1976 год, и где-то в главном городе этой страны, в здании на главной площади, главный ее вождь впадал в старческий маразм, а все вожди поменьше, начиная от членов Политбюро ЦК КПСС, и кончая комсомольскими боссами районного масштаба, старались ему соответствовать. Еще десять лет оставалось до песни Цоя «мы ждем перемен» - и ни в какие перемены еще не верилось, как не верилось и в пустословные кумачовые лозунги. И все-таки - зеленая травка потихоньку пробивала пыльный асфальт набившей оскомину социалистической действительности. На Таганке играли Брехта, и Высоцкий хрипел сорванным голосом под семиструнную гитару. В Питере волосатые ребята с гитарами решили основать рок-клуб - они как будто не замечали, в какой стране живут. Московские интеллигенты взахлеб читали самиздатовских Зиновьева и Солженицына. Но даже самый радикально настроенный диссидент 76-го года разлива рассмеялся бы в лицо тому, кто пообещал бы ему полный развал цитадели коммунизма уже при жизни его поколения. В общем, как-то странно все было, нелюбимо и постыло - но казалось незыблемым.

Ясное дело, Антона эти вопросы не сильно волновали. У него были проблемы поважнее - ему предстояло учиться в этой самой 1-й физико-математической, и никакой радости от очередной смены обстановки он не испытывал. К своей прежней школе он привык, и ему не хотелось снова становиться новичком. Утешало то, что новичками здесь были почти все - в девятый «А» класс набирали имеющих склонность к точным наукам учеников со всего города.

За первой партой, за которую сел Антон, уже сидел длинный худющий парень, чьи растопыренные локти и колени наводили на мысль о кузнечике-переростке. Физиономия его имела выражение веселое и ехидное, хотя и немного удивленное. «Антон» - представился Антон. «Сидоров. Паша Сидоров!» - на манер еще невиданного в СССР Джеймса Бонда ответил парень.

Глядя на хитрую физиономию соседа, Антон решил, что его разыгрывают - в интернациональном городе NN такая хрестоматийная фамилия звучала скорее экзотично, нежели обыкновенно. Впрочем, времени на сомнения уже не оставалось - в класс влетела молодая энергичная учителка, и началась перекличка. Один за другим новые одноклассники вставали, поворачивались во все стороны, показывая себя, и садились. Вопреки ожиданиям Антона, его сосед отозвался именно на фамилию «Сидоров». Вызывали девочек, и мужская половина класса одобрительно гудела. Антон запомнил тоненькую рыжеватую девчонку с восторженными глазами - ее звали Мариной - и решил, что, может быть, новая школа не так уж и плоха. Рядом с Мариной сидел, откинувшись на спину парты, иронически скривив губы, и по-наполеоновски скрестив руки на груди, довольно взрослый парень в очках, похожий на молодого Пьера Безухова - звали его Юрой. На одноклассников он глядел немного свысока - но не обидно, а этак по-отечески. Видно было, что он старше соучеников по меньшей мере на полгода. Антон приуныл - в этом классе, как и в прежних, он был по меньшей мере на полгода младше всех остальных, что, очевидно, сводило его шансы на внимание одноклассниц к нулю. Юра же, напротив, был уверен в себе - казалось, он сидел на этом месте всегда, даже тогда, когда и школы-то никакой не было,- как сфинкс в песках пустыни египетской. Впечатление, впрочем, было обманчивым - Юра тоже был в школе новичком, да еще к тому же новичком из провинции (он жил в крохотном, выстроенном при химзаводе городишке километрах в двадцати от NN), и было ему так же неуютно, как и всем остальным, - но показывать свою растерянность он не любил. Еще запомнились два брата-близнеца - на первый взгляд они были похожи, как две капли воды, но вели себя так, как будто между ними не было вообще ничего общего, - и высокий парень с бледной кожей и романтическими кудрями, - его звали Игорь.

На знакомство ушли первые пятнадцать минут урока, после чего начались занятия. Несмотря на молодость, учительница явно знала свое дело. За оставшиеся полчаса она прощупала класс на предмет всяческих обязательных и не обязательных познаний, и явно что-то взяла на заметку. И длинный Пашка, которому никак не удавалось уместить за маленькой партой локти и колени, и Юра, так и не сменивший наполеоновскую позу на предписанную правилами стандартную «руки сложены на парте одна на другой, пальцы выпрямлены», кажется, прошли первый тест - хотя до девочки с серьезным выражением лица и грустными карими глазами абсолютной отличницы им было далеко. Девочку звали Люда, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, кто будет лучшей ученицей в классе.

Прозвенел звонок, и, выдержав положенную педагогическую паузу, учительница объявила конец урока. Девятиклассники выходили из класса степенно, осознавая свою значимость, и не желая уподобляться бессмысленно галдящей в коридоре малышне. Юра вышел вместе с тоненькой Мариной, было видно, что он ей рассказывает что-то очень смешное, она то и дело прыскала в ладонь. Девушка, отозвавшаяся на перекличке на имя Елена, - назвать ее девочкой как-то не получалось: у нее был профиль греческой богини, аристократическая осанка и роскошная, тщательно уложенная на затылке коса, - подошла к стоящей у окна девчонке с миниатюрной точеной фигуркой и светло-пепельными кудряшками, обрамляющими веснушчатое лицо с быстрыми смеющимися глазами. Девчонка, наверное, из параллельного класса - подумал Антон, кудряшки его заинтересовали. Девушки взялись под руки, и, быстро, но негромко разговаривая о чем-то своем, ужасно важном, пошли к столовой. Тем временем Пашка столкнулся в дверях с энергичной девчонкой с короткой стрижкой и какими-то очень обтекаемыми формами. Задрав голову и посмотрев на Пашку снизу вверх, девчонка презрительно фыркнула, отодвинула его и вышла из класса. Пашка с несколько обалдевшим видом постоял в дверях пару секунд, потом закрыл рот и отправился за ней следом.

То время было не сильно богато дебатами и общественными дискуссиями. И было бы совсем небогато, если бы не одна благодатная, высочайше разрешенная и одобренная тема - «физики и лирики». Сейчас трудно в это поверить, но с самого начала хрущевских 60-х вся страна, - и школьники и студенты, и забывшие собственные проблемы прорабы, сталевары и доярки - с пеной у рта обсуждала животрепещущую проблему: кто важнее для Родины, технари или гуманитарии? Родина однозначного ответа не давала. Технари ковали ей щиты и мечи против врагов внешних, а гуманитарии создавали идейную базу, необходимую для защиты от врагов внутренних. Конечно, прямой вопрос - «а каких, собственно, врагов народная власть опасается больше?» - был бы верхом неприличия, а потому дискуссия тянулась уже больше десяти лет, то затихая, то разгораясь с новой силой. Очевидный ответ - важнее финансисты, юристы, дилеры, брокеры и менеджеры - еще не приходил в голову участникам.

Придя в самую-самую физико-математическую школу города, Антон и его новые одноклассники неожиданно оказались буквально за уши втянуты в этот спор. В школе шла нешуточная борьба за юные души: состязались две учительницы, две соперницы-подруги - Фира и Лора, физичка и литераторша. Обе были молоды, красивы, талантливы и полны энтузиазма, в меру приправленного колючим ехидством. Конечно, в физматшколе литераторше Лоре приходилось играть на чужом поле, но она и не думала сдаваться. На «физиков»-девятиклассников градом сыпались литературные факультативы, диспуты и сочинения на какие-то запредельные темы, а также театральные постановки в самом авангардном стиле. На одном из первых же уроков по литературе Антон неожиданно для себя вызвался подготовить 45-минутный доклад о древнерусской иконописи, а потом долго чесал затылок, пытаясь понять, какой, собственно, черт толкнул его под локоть. Доклад, впрочем, получился, был принят на ура, и с тех пор 10-й «А» стал самым подкованным в старинном, но не очень востребованном в семидесятые годы двадцатого века искусстве росписи сухих досок. Много чего еще было - показательный суд над несчастным, и без того много вынесшим Раскольниковым (хотя Антону казалось, что если кого и стоило судить в этой компании, так это самого Ф.М. Достоевского - за садистские издевательства над персонажами и читателями), умные споры о любви и дружбе, и прочая, и прочая.

Физичка Фира вроде бы никаких особо изощренных методов преподавания не выдумывала, но ее неиссякаемый юмор и умение ставить перед своими, как они их называла, «оболтусами» все более сложные и интересные задачи, исподволь провоцируя их на соревнование, - срабатывали не хуже, чем литературно-театральные выдумки Лоры. Уроки Фиры всегда были маленьким спектаклем, каждый мог быть вознесен к самым вершинам ее похвалой или повержен в бездну насмешкой. Особенно много уколов и насмешек доставалось «любимчикам», к которым и Юрка, и Пашка, и Антон не без оснований относили себя. Основанием было, в частности, то, что Фира, вопреки строгому школьному уставу, именно их называла на «ты». Однажды Антон сидел на уроке в электротехническом кабинете и, от нечего делать, крутил пальцами клеммы, торчащие из каждого стола (что делать было категорически запрещено). На его беду, в этот день растяпа-дежурный забыл обесточить щиты, и Антона стукнуло - но не сильно, 127-ю вольтами. Он отдернул от клеммы руку и вжал голову в плечи, опасаясь справедливой кары. И увидел, как рассказывавшая что-то у доски Фира, пристально глядя на него, сказала беззвучно, одними губами - «ну что, получил, да???» Отвернулась и продолжила рассказ. На этом уроке Антон понял, что физика может быть безгранично богата переживаниями, и влюбился в эту науку на всю жизнь.

Хороши были и другие учителя, - казалось, рядом с этой яркой парочкой заклятых подруг они тушевались и уходили в тень, но дело свое знали отлично. Англичанка Инна, классная руководительница, без всякого нажима умудрялась справляться с тридцатью гениями-индивидуалами. Правда, английскому она их так и не научила, но какая разница, - те, кому это было нужно, выучили потом сами и английский, и эстонский, и прочие экзотические языки, от С++ до арго парижских клошаров.


- 2 -



Так началась эта история. Пашка и девчонка с короткой стрижкой (ее звали Нэля, и она всерьез занималась плаванием, впрочем, она всем занималась всерьез, поскольку полумер и компромиссов не признавала) оказались соседями Антона, и каждое утро они втроем встречались на остановке, с боем прорывались в скрипучий душный автобус, и, с трудом оберегая в давке свои портфели от напора пролетариата, ехали через весь город в школу. При этом, как довольно быстро заметил Антон, Пашка с Нэлей прижимались друг к другу гораздо сильнее, чем это было необходимо. Впрочем, никакого секрета из своего романа они не делали - не в характере прямолинейной и решительной Нэльки было скрывать вообще что бы то ни было. Глядя на нее, каждый понимал, что ее отношение к Пашке - не какое-то баловство, а начало союза на всю жизнь. Раздолбай Пашка был совершенно покорен и очарован, и ни на кого, кроме Нэльки, уже не глядел.

А глядеть было на кого. Все девчонки были хороши. Когда на переменках по коридору вместе прогуливались Елена (та, что с греческим профилем) и ее подруга Ленка из 9-го «В» (та, что с пепельными кудряшками) - вокруг них все время крутилось подозрительно много ребят из девятых и даже десятых классов, и делали эти ребята все, что положено делать, чтобы привлечь к себе внимание - то есть громко вели умные споры, дрались, прыгали, ходили на руках, и так далее. Впрочем, когда на одной из переменок рядом с подругами вдруг нарисовался Юра, количество претендентов на дружбу с прекрасными Леночками сразу сильно уменьшилось. С Юрой мало кто решался конкурировать - не потому, что его боялись, нет, хотя в спортзале он на спор одной рукой поднимал 40-килограммовую штангу, которую Антону так и не удалось поднять двумя руками. Его добродушная полная близорукая физиономия, однако, никаких опасений никому не внушала. Дело было в другом - он был бессовестно талантлив практически во всем, за что брался, и при этом не в меру обаятелен. В городском любительском театре он играл первые роли; пел под гитару песни Высоцкого так, что захватывало дух, писал стихи, играл в футбол, хохмил, спорил о чем угодно, умел, не морщась, выпить стопку водки и закурить сигарету, то есть был душой любой компании. И когда стало ясно, что он сражен царственной осанкой и греческим профилем прекрасной Елены, все решили, что неприступная крепость должна сдаться сама в ближайшее время - не зря же чуть ли не половина девчонок в классе посматривала на Юру «со значением», а тоненькая Марина вообще постоянно как бы случайно оказывалась рядом с ним, куда бы он ни шел. Но времена тогда были строгими. За девушкой полагалось ухаживать несколько месяцев, после чего она могла позволить себя поцеловать. И гордая Елена не торопилась дать умыкнуть себя красноречивому очкастому Парису.

Интрига, конечно, занимала весь класс. Тоненькая Марина все чаще оказывалась рядом с Юрой на лестнице, за партой и в столовой; Елена еще выше задирала голову; кудрявая Ленка с интересом наблюдала за развитием событий. А Антон издали смотрел на Ленку. Она была воплощением очарования, а о себе он был не слишком высокого мнения - его не устраивал ни свой рост, ни форма носа, да и вообще, мешала проклятая застенчивость. На первом же танцевальном вечере он набрался смелости и пригласил Ленку танцевать, но танцевал плохо, несколько раз наступил партнерше на ногу, не знал, о чем говорить - в общем, получился полный конфуз. Тем не менее, когда танцы кончились, он (под неодобрительным взглядом молчаливого Ленкиного одноклассника и обожателя чуть ли не с первого класса) поплелся ее провожать домой. По пути от обожателя удалось как-то смыться, они пошли гулять вдоль небольшого озера, и Ленка даже позволила приобнять себя за талию. Антон был счастлив. Впрочем, на этом его роман и закончился - очарование осеннего вечера над озером не повторилось больше ни разу. Антон, понятное дело, страдал, переживал и мучился, что никак не мешало ему ухаживать по очереди за всеми девчонками класса - ну кроме, конечно, Нэльки и Елены (которая все равно была на полголовы выше его, а потому не подходила на роль возлюбленной). Да и кроме девочек, было о чем подумать.

Программа была насыщенной, учиться приходилось много, впереди была олимпиада по физике, а почти каждый вечер изрядная часть 9-го «А» собиралась у кого-нибудь дома - пили чай, а иногда - пиво или дешевое вино, играли на гитаре, пели, флиртовали, рассевшись по углам слабо освещенной свечками комнаты. Включали музыку - и в центр комнаты выбегала гимнастка Светка, проходилась колесом, танцевала, то сгибаясь вдвое, то выбрасывая ноги выше головы… Зажигательно пел под гитару перенятые у старшего брата малоприличные студенческие песенки Пашка, проникновенно мурлыкал баллады меланхоличный кудрявый Игорь; пел песни Вертинского, не попадая в тон и такт струнам, Антон - со слухом у него были проблемы, но петь хотелось, так что умение он заменял чувством. А иногда, снизойдя ненадолго с невидимого Олимпа, гитару брала Елена и начинала тихим контральто - «виноградную косточку в теплую землю зарою…», и все замирали, и вторым голосом, поддерживая и обволакивая, вступал мягкий баритон Юры - «…и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву, и друзей созову, на любовь свое сердце настрою»… Хорошо было на таких вечерах. Иногда затевались они прямо у литераторши Лоры в классе или дома - при этом, конечно же, вино в открытую не пилось, и вообще ничего не пилось, а только пелось и говорилось. Не похоже это было на обычное стояние в парадняках, и казалось, что что-то такое схвачено и понято самое главное, не то «all you need is love», не то - «давайте восклицать, друг другом восхищаться»… А иногда это было - «что касается меня, то я опять гляжу на Вас, а Вы глядите на него, а он глядит в пространство»…, и чувство это стало привычно-мучительным, необходимым условием прекрасной неповторимости этих вечеров, таким же незаменимым, как проникающие под кожу простые строчки тогда еще живого и даже совсем еще не старого Окуджавы…

И были походы в театр - Лора была завзятой театралкой, а в городском драматическом ставил спектакли ее друг - режиссер и новатор, поставивший целью себе превзойти самого Любимова со всей его звездной Таганкой. И сидели в полутемном зале ошарашенные девятиклассники, почти еще дети, придавленные вдруг обрушившейся на них жестокой бесстыдной правдой «Трамвая Желание».


- 3 -



В начале мая 2008 года в относительно комфортабельном междугородном автобусе Антон ехал в город NN на встречу одноклассников, затеваемую по случаю тридцатилетия окончания школы. Небо было ясным, воздух - теплым, никакой грозы, которую так любил в это время года Тютчев (или это был Фет?) не предвиделось. Позади осталась муторная защита докторской; рядом с Антоном сидела его жена, они держались за руки. Они вообще повсюду ходили и ездили вместе. Их начавшийся пять лет назад роман, о котором можно было бы написать отдельную книгу, тогда еще и не думал снижать свой накал.

Вовремя были получены загранпаспорта и визы в ныне свободную европейскую страну - спасибо Пашке, посулами и пинками заставившему отвлечься на два дня от предзащитной лихорадки, чтобы оформить документы. Пашка, преуспевающий бизнесмен, никаких проблем с визами не имел - кроме, разве что, недостатка страниц в паспорте для штампов пограничного контроля. На неделе он летал за границу по нескольку раз - не столько для гладкости ведения бизнеса, сколько по собственной непоседливости. После того, как уже в десятом классе Пашкины родители, напуганные скоростью, с которой развивались его с Нэлькой отношения, увезли его в другую республику, и действительно, рассчитали все правильно, в отношениях что-то треснуло и сломалось, - чем он только не занимался и где только не был. Прыгал с парашютом, скакал на лошадях, нырял с аквалангом, стрелял, в 93-м на своих «Жигулях» под обстрелом возил пассажиров мимо почерневшего Белого Дома - все в какой-то бесшабашной игре на саморазрушение. С крахом Страны Советов стала не нужна полученная им военно-инженерная специальность, и он, как и миллионы его коллег, занялся бизнесом - с тем, однако, отличием от миллионов коллег, что его бизнес был весьма и весьма удачен. В Питере, где жил Антон, Пашка появлялся по нескольку раз в месяц, и тогда размеренная питерская жизнь превращалась в кратковременный загул с употреблением только самых лучших сортов сингл молт виски в самых расфуфыренных кабаках и пабах. В город NN Пашка должен был прилететь из Амстердама.

Стараясь хоть как-то отвлечься от заливистого храпа, которым оглашала автобус огромная толстая баба на заднем сидении, Антон вспоминал - тридцать лет все-таки не шутка, можно и воспоминаниями заняться… итак, что мы имеем, чем можем похвалиться… Физфак Ленинградского университета, начат и закончен удачно (спасибо Фире!), на физфаке - работа на кафедре, колхозы, комяцкие стройотряды, в которые попадали не по разнарядке, как в других ВУЗах, а по конкурсу с жестким отбором, и в которых пахали, не разгибаясь, по двенадцать, а то и по тринадцать часов в сутки с одним выходным в неделю, строили, копали, прокладывали железные дороги - чтобы через два месяца привезти домой столько денег, сколько инженер не мог заработать и за целый год, но главное - чтобы прийти на факультет в застиранной, пестрящей эмблемами и значками стройотрядовской куртке…

1984-й год - диплом, выпуск, работа по распределению в Оптическом институте, проходная с ячейками для пропусков, минутное опоздание приравнивается к прогулу. Начало перестройки, вся страна кидается читать газеты и журналы, «Литературку» не достать - подписка на нее разыгрывается на предприятиях. Читают - впервые - про Сталина, про репрессии, про лагеря. Читают Гранина и Солженицина, Домбровского и Шаламова, читают рыбаковских «Детей Арбата», читают «Доктора Живаго» - утоляют многолетний литературный голод. А в магазинах - голые полки, все продукты продаются только по талонам, но и по талонам ничего не купить. Горожане кормятся исключительно тем, что растет у них на «приусадебных участках» - клочках земли в болотистых пригородах, не имеющих никакого отношения ни к каким усадьбам.

Запомнилась рыбьей костью в горле зима 1986 года - дочке три месяца, на улице жуткий мороз, за минус тридцать. Сначала не выдерживает отопление, потом перестает идти горячая и холодная вода, потом не выдерживает перегрузок и отключается электрическая сеть. Газа в новой многоэтажке нет, электрические плиты не работают. На стене кухни изнутри - трехсантиметровый слой льда. Дочка две недели - пока воздух на улице не «прогревается» до минус двадцати - живет в теплом «конверте», который бабушка сшила для нее из своего пальто.

1989-й год - постоянное ожидание гражданской войны, - на окраинах она уже идет, республики одна за другой объявляют об отделении, и где-то уже армию бросают на подавление - давить безоружных людей танками и рубить саперными лопатками, да и центр тоже трясет, не переставая. Митинги, демонстрации, забастовки голодных шахтеров, еще немного - и полыхнет. Защита кандидатской; по субботам и воскресеньям поездки к магазину «Юный Техник», чтобы продавать записанные на магнитофонных кассетах программы для компьютера «ZX-Spectrum» - это помогает выжить при многомесячных задержках зарплаты. Самодельный, спаянный из примитивных микросхемок компьютер с оперативной памятью аж в 48 килобайт стоит на кухне, вместо монитора у него - черно-белый телевизор, а вместо жесткого диска и дисковода - кассетный магнитофон «Весна». Программы для продажи переписываются по ночам при выключенном холодильнике, потому что щелчок холодильника губит запись напрочь. Втюхав чайникам-неофитам несколько кассет, и внеся тем самым посильный вклад в становление российского компьютерного пиратства, Антон едет на книжный рынок, где есть практически все, чего нет и никогда не было в магазинах - и Маркес, и Стругацкие, и даже Булгаков… но все стоит безумных денег. Иногда хорошую книжку удается на что-то выменять, но обычно на нее уходит изрядная доля пиратского заработка. До сих пор жалко ту библиотеку, да и следующую библиотеку тоже жалко, хотя гораздо более крупные потери давно уже забылись. Сказано же - «не собирайте сокровищ на земле»…

Да, нелегальная толкучка-барахолка у магазина «Юный Техник» - это отдельная история, достойная своего скальда, столь же овеянное легендами место, как знаменитое кафе «Сайгон» на Невском. Миниатюрная модель происходящих в стране процессов. Впервые Антон попал на нее еще в десятом классе, в 1977-м. Тогда здесь по субботам собирались меломаны, торговали «дисками» - привезенными с запада виниловыми пластинками. За 45-минутный диск отдавали до сорока-пятидесяти рублей - месячную стипендию. На толкучке процветали спекулянты; были и еще более экзотические профессии, например - «гуталинщик». Так называли мошенников, которые скупали по дешевке заезженные (или, как тогда говорили, «запиленные») диски, и дома тщательно полировали их обувным гуталином. Гуталин заполнял все царапины и микротрещины, и пластинка начинала блестеть, как новая. Она вообще выглядела, как новая - пока ее не ставили на проигрыватель… Продав ударными темпами десяток нагуталиненных дисков, гуталинщик исчезал с толкучки на несколько месяцев. А появившись снова - бывал и бит. Забавно, что, хотя вряд ли кто-то сейчас помнит, что такое «гуталинщик», - слово «нагуталинить» осталось в русском языке и разошлось по стране… Были «на толпе» и настоящие коллекционеры. Говорили, что история питерской толкучки уходит в 60-е годы - тогда здесь обменивались «музыкой на костях», записанной дома на старые рентгеновские снимки поверх чьих-то ребер и позвоночников.

Толкучку периодически гоняла милиция - с ходу подлетал газик, из него выскакивали бравые парни в форме и фуражках, и тогда продавцы и покупатели бегом рассыпались по окрестным подворотням. Захваченные пластинки поступали в распоряжение бравых милиционеров (и потом каким-то таинственным образом снова оказывались на толкучке), а попавшихся продавцов отдавали на воспитание и исправление комсомольским комитетам. А в середине 80-х годов продавцов музыки потеснили электронщики - начался век персональных компьютеров. В ту доинтернетовскую эпоху стала эта толкучка стала общегородским форумом - клубом, где обсуждались компьютерные новинки, рассматривались и изучались процессорные платы, дисководы и контроллеры… и не просто форумом, а Меккой компьютерных фанатов - будущих хакеров, взломщиков банковских систем, программистов Майкрософт и воротил российского компьютерного бизнеса.

И тут, почуяв прибыль, барахолку «приватизировали» те самые деятели из районного комитета комсомола, которые в течение предыдущих двадцати лет пытались ее изничтожить. Ее перенесли на новое место, обнесли забором с неизбежной в те времена колючей проволокой, и стали продавать входные билеты. На десятках, а потом и сотнях лотков бойкие молодые люди начали торговать пиратскими дисками - всевозможными операционными системами, программами, играми, фильмами, музыкой. Подпольные компании, штампующие эти диски на копеечных китайских болванках, гордо ставили на них свои логотипы и давали двухнедельную гарантию. Законопослушные немецкие и американские туристы скупали пиратский софт целыми коробками. Потом к компьютерным рядам добавили вещевые, - там «челноки» и скупщики развернули торговлю сшитыми в Турции из гнилой материи настоящими итальянскими джинсами и куртками. Торговали музыканты, литераторы и преподаватели; торговала, устав надеяться на потерявшиеся в межбанковских махинациях зарплаты, вся страна. И Антон, и его коллеги по субботам приходили сюда, как на работу - это было единственное место, где можно было достать радиодетали, элементы и реактивы для научных проектов.

Потом - уже в новом тысячелетии - вещевая барахолка разрослась, скупщиков сменили серьезные фирмы, появились крытые павильоны и торговые центры, компьютерных гуру вытеснили в Интернет, продавцов пиратского софта загнали в подполье, и стихийный компьютерный клуб стал самой крупным в городе вещевым рынком. Антон не без ностальгии вспоминал субботние походы «на толпу» - атмосферу «компьютерщик компьютерщику брат»; бородатых длинноволосых парней (настоящие джентльмены в те времена коротких стрижек, равно как и стрижек вообще, не признавали), готовых под бутылку пива ответить на любой вопрос по компьютерному софту и железу; павильон, где каким-то электронным хламом торговал сам Сергей Зонов - знаменитый автор версии компьютера «ZX-Spectrum», чудесным образом приспособленной под советские микросхемы, которые, как всем известно, самые большие в мире… Да и вообще интересно было в конце восьмидесятых, интересно и весело - в животе пусто и немного страшно, зато и какие надежды…

В августе 1991 года - путч, реставрация власти коммунистов, военное положение, запрет отпусков, увольнений, митингов, собраний. Дочери в это время пять лет - страшно за нее. Ночное дежурство в оцеплении у ленинградской мэрии, «афганцы» в белых повязках на головах - чтобы узнавать друг друга, - деловито выгружают из багажников непрерывно подъезжающих и отъезжающих «Жигулей» бутылки с «коктейлем Молотова». Ожидание танковой атаки. Баррикады из троллейбусов. Друзья-физфаковцы - пришли, не сговариваясь, кто-то даже из Петергофа приехал, да и сам Антон рванул в Питер из деревни, услышав по радио о путче.

Страх, боязнь танков, но еще больше - уверенность в безнадежности сопротивления, понимание того, что все, кто стоит в оцеплении на площади, будут потом вычислены, зарегистрированы, препровождены - впервой, что ли, этой стране, она и не такое перемалывала в своих мясорубках. До слез обидно за дочь - неужели ей жить опять при этих… Невероятная радость и облегчение в пять утра, - на балкон выходит мэр города и в громкоговоритель кричит, что путчисты сели в самолет и улетели в сторону Фороса, судя по всему - просить у Горбачева прощения. Сначала в это просто не поверилось - победа, наши там, в Москве, у Белого Дома, победили, встали на пути у танков стеной, и танки остановились, не пошли гусеницами по людям, три человека погибли, но мы победили, и это уже навсегда, у нас этого не отнять…

И дальше события, как калейдоскоп - развал Союза, запрет компартии (как можно запретить компартию, она же наш рулевой?), ощущение чего-то очень значительного… и уже потом, через много лет - осознание того, какая грязь всплыла на волне нашего подъема, как бессовестно демагоги и спекулянты оседлали эту волну, вытеснив, а то и ликвидировав настоящих народных лидеров… и они все-таки отняли у нас нашу победу, да так, что сначала мы и не заметили… и потом - бессильное наблюдение за безнаказанным, разнузданным расхищением целой страны… Ваучерная приватизация - красноречивый рыжий политик обещает, что цена одного ваучера, который получит каждый житель страны, будет равняться двум автомобилям «Волга». Шок - за ваучер дают две бутылки водки или одну акцию саморазваливающейся финансовой компании-однодневки… «Красные директора», уже припрятавшие свои партбилеты в дальние ящики столов, за стопку ваучеров выкупают предприятия в собственность. «Залоговые аукционы» только для своих - на них за копейки передаются в частные руки заводы, фабрики, и целые отрасли и территории. Старшее поколение - в панике, их накопленные за всю жизнь сбережения обращаются в ничто, в ворох резаной бумаги. Цены стремительно растут, на месячную пенсию можно купить одну банку сметаны. Спасают все те же «приусадебные участки». По ночам на окраинах - стрельба, это бандиты делят город… И вот - 93-й год, и стреляют уже не на окраинах: в центре Москвы танки лупят по тому самому Белому дому, вокруг которого два года назад вместе стояли в оцеплении и те, кто сейчас внутри, и те, кто сейчас снаружи…

И безнадежность на работе, умирающий институт, пустые коридоры с черными потолками, освещенными одной-единственной лампочкой… Вокруг никого - все ушли из науки и занялись спекуляцией - это называется «уйти в бизнес», и это в порядке вещей - в стране нельзя ничего производить, а можно только покупать и продавать, и никто и не производит ничего, все покупают и продают, или стреляют и отбирают, но мы пока еще держимся - шефу удается доставать по каким-то своим академическим каналам хоть нищенское, но финансирование для наших работ. Друзья уходят - те, кто не хочет идти в бизнес, уезжают - далеко, за океан, и там уже идут в бизнес, потому что больше там идти некуда. Однокурсник - аспирант, светлая когда-то голова, - пытается спекулировать акциями финансовой пирамиды, погорел на них, занял у друга деньги, отложенные на покупку машины, купил еще акции и опять погорел, занял еще где-то под залог маминой квартиры, опять погорел, теперь продает квартиру - а маму куда? Акционерные общества возникают и разваливаются каждый день, инфляция сегодня съедает все, что удалось заработать вчера, цены на продукты вывешиваются не в рублях, а в долларах, валюто-обменные пункты на каждом углу, и около каждого - десятки молодых людей неопределенных занятий, увешанные зелеными бумажками, как новогодние елки… Зарплата профессора составляет примерно двадцать долларов в месяц, но и ее не выплачивают - «красные директора» отдают фонды заработной платы банкам в оборот под проценты. Проценты (от пяти до десяти в месяц) идут на личные счета. И все чаще звучит непонятное слово «дефолт» - никто толком не знает, что это такое, но вся страна, затаив дыхание, ждет, переведет ли нам Международный валютный фонд очередную порцию валютной помощи, или нет, потому что если не переведет - то рубль рухнет, и тогда уж точно не видать нам ни зарплат, ни заработков… Помощь все-таки переводят, но она исчезает там же, где исчезли предыдущие миллиарды, и рубль все-таки падает - за день в четыре раза, и до того запредельные цены взлетают до небес, никто не знает, как жить дальше…

Поездки за границу по работе, первый шок от того, как живут люди по ту сторону. Лучшее слышанное когда-либо сравнение - черно-белый телевизор сменили на цветной. Чистые, веселые, красочные города без мусора и пыли, буйство красок в продуктовых и цветочных магазинах, вообще цветы повсюду, и люди - улыбаются, а не глядят угрюмо и недоверчиво, как много раз поколоченная палками собака… Сейсмическая обсерватория в Бельгии, рядом - маленькая деревушка с единственным баром. Антон дарит на память бармену банкноту в пять тысяч рублей. Бармен, пожилой сицилиец, смеется, спрашивает - «я могу купить на эти деньги дом»? Нет, дом - вряд ли, но пачку сигарет без фильтра - вполне… Жаль, что в Бельгии не продают сигареты без фильтра.

1999 год. Двое в масках, один с пистолетом, другой - с ножом, врываются в квартиру, которую снимает Антон, он пытается сопротивляться, несколько раз получает рукояткой пистолета по голове, оползает на пол в луже крови. Ему под прицелом связывают руки, из квартиры выносят все, что есть ценного. Приехавшая через полчаса милиция вяло пожимает плечами. Его везут в больницу, голову зашивают. В очереди - люди с переломами, рваными и колотыми ранами весело ржут, сравнивая темные заплеванные больничные коридоры с никелированной роскошью американского сериала «Скорая помощь».

Двухтысячный год. Надо же, дожили, даже не верится. Новое тысячелетие не то началось, не то начнется через год. Приглашение в Данию на год с возможностью продления контракта. Страна-сказка, страна-игрушка, но про это уже целая книжка написана и даже издана, не имеет смысла повторяться. Через два года, по возвращении - совсем новая страна, беспредел 90-х годов закончен, все финансовые потоки взяты под жесткий контроль, теперь бандиты добывают себе территории не перестрелками за чертой города, а в чиновничьих кабинетах. Все формализовано, все имеет свою цену. Да, впрочем, Господь им всем судья. Стрелять перестали - и ладно.

Неожиданное знакомство с Олей - она не свободна, хуже того, она - подруга знакомого, и без того-то в этой компании сплошная Санта-Барбара последние десять, а то и больше, лет, и надо бежать подальше, и оба мы это знаем, но бежать не получается, потому что надо же, как стукнуло в сорок с лишним лет, про это рассказывал Мастер - так поражает молния, так поражает в переулке финский нож… Притяжение, отталкивание. Летний Сад. Письма, сотни писем. Милых, мучительных, иногда - жестоких. Все, конец. На душе пусто. Письма еще приходят… Стихи. Никогда не писал их - и вот… Ночи в Интернете, в разговорах с такими же потерянными душами. Иногда вдруг - звонок, встреча на улице, в кафе на пять минут, невозможно не придти, и остаться тоже невозможно…


- 4 -



Юрка сыграл сразу в нескольких спектаклях городского народного театра, и весь класс ходил эти спектакли смотреть, и бешено аплодировал. Играл он великолепно, жил в образе, не пережимал и не переигрывал, и казалось, нет такой роли, с которой он не справился бы. Пашка тоже играл - в гандбол за республиканскую юношескую сборную, он был вратарем. Антон никак не мог понять, что за радость в том, чтобы изображать бесплатную мишень для маленьких тяжелых, летящих с огромной скоростью мячиков, но Пашка находил в этом какое-то странное удовольствие.

На городской олимпиаде по физике Антон занял первое место - и это была целиком и полностью заслуга Фиры. Ну и, понятное дело, был это момент славы. Целый день он наслаждался восхищением и признанием современников, то есть одноклассниц, одноклассников и учителей, а следующие два урока физики он просто-напросто прогулял, полагая, что и так знает все, что ему необходимо. Придя на следующий урок, он попал на контрольную, которую написал, исходя из своих общих представлений о мире - но увы! Раздавая проверенные работы, Фира посмотрела на своего «любимчика» ехидным взглядом и громко возвестила - «а работа Антона - это вообще издевательство над физикой! Два балла».

Литераторша Лора тем временем продолжала свою диверсионную работу среди нацеленных на точные науки учеников. Была затеяна постановка Островского «Свои люди - сочтемся» в стиле любимовской постановки Брехта - с современными декорациями и костюмами, жестким действием, песнями между сценами (Лора их называла «зонги»). Антон с Еленой должны были исполнять эти самые зонги, а главные роли двух мерзавцев-молодоженов исполняли (ко всеобщему веселью) Пашка и Нэля. Юра, конечно, играл Самсона Силыча. На генеральную репетицию пришел тот самый режиссер-новатор из профессионального драмтеатра - одобрительно похрюкал, раскритиковал всех, напоследок сказал «а остальное мне понравилось!» «А остальное - это я!» громко заявил Пашка, которого режиссер забыл упомянуть в своем разборе.

Спектакль приняли чуть ли не овациями, и обсуждали добрых полгода. К счастью, партийная цензура в прибалтийской республике была не так строга и вездесуща, как в Центре - никакая комиссия не приехала расследовать вольнодумство, и Лору никто не покарал за следование «сомнительным примерам». Юру уже узнавала вся школа, младшеклассники показывали на него пальцами.

Пашка, Юра и Антон к тому времени подружились - насколько могли подружиться три закоренелых индивидуалиста. Впрочем, казалось, что дружат вообще все - и отличники, и троечники (двоечников в классе не было), и спортсмены, и поэты. Просто Антон с Пашкой и Юркой чаще других вместе прогуливали уроки в Старом городе. Один раз они попали на первый (и, кажется, последний) в стране съезд хиппи. Это было удивительно - маленький Вудсток вместо урока биологии… Колоритные немытые хиппи возлежали на траве в живописных позах, школьники благоговейно взирали на них. Где-то рядом бродили и БГ, и Макаревич с «Машиной Времени», но наши герои об этом и не подозревали. К учебе они относились легко, все как-то само давалось. Домашние задания делали редко, иногда списывали их перед уроками у серьезной кареглазой Люды и других отличников, а то даже и не списывали. Впрочем, на контрольных обычно одноклассники списывали у них.

Иногда заходили к Пашке - его старший брат виртуозно играл на гитаре, и охотно учил «молодежь». Пару раз вся компания ездила в гости к Юрке - его отец, хирург, неизменно производил на них впечатление. Он держал в особом шкафчике, который называл баром, только очень по тем временам дорогие импортные коньяки (на зарплату инженера тогда можно было купить, точнее, «достать» две с половиной бутылки средненького французского бренди «Наполеон»), угощал гостей сына бутербродами с икрой, и казалось, был очень невысокого мнения обо всем человечестве, а особенно - о своей жене, медсестре.

Елена Прекрасная сменила сдержанность по отношению к Юре на вполне определенную благосклонность, и наши друзья теперь иногда заходили к ней после уроков - Юрка пел, вкладывая в песни все свое обаяние. Ох, как умел он это делать… Елена была уже не так дружна с Ленкой из параллельного класса - Юрка, как настоящий артист, требовал, чтобы ему отдавали все внимание без остатка, и делиться не собирался ни с кем.

В десятом классе Антон с мамой переехали в Ленинград. После смерти отца, флотского офицера, в Прибалтике их ничто не держало, а маме хотелось уехать подальше от воспоминаний о больницах, госпиталях, болезни, вернуться в родной город, где с самого детства она жила не просто в центре, а на самом Заячьем острове, в единственном жилом доме в Петропавловской крепости - и даже сестра Антона Марина успела там родиться, чему родившийся в NN Антон всегда завидовал. Воспоминания о Ленинграде были светлы, хотя мама прекрасно помнила, как ее отец, артиллерийский полковник, в 37-м не спал ночами, жег бумаги, - в доме жили офицеры с семьями, и чуть ли не каждую ночь подъезжали черные «Маруси», и никто не спал, и все гадали - к кому в этот раз… Но это было давно. Был найден вариант обмена, начались сборы. Классная руководительница, англичанка Инна, предлагала оставить Антона у себя. «Ну куда вы его повезете, где он там будет учиться? Пусть уж доучится в хорошей школе!» - уговаривала она маму. Но Антон тоже мечтал о Ленинграде. Ему хотелось в университет.

Помогать разбирать мебель и упаковывать вещи пришел весь класс. Командовала процессом, конечно, Нэлька, не терпя при этом никаких возражений даже от мамы.

И весь класс пришел на вокзал - провожать. Принесли гитары, пели песни. «А все кончается, кончается, кончается, уже качаются перрона фонари, глаза прощаются, надолго изучаются…» И снова - «давайте восклицать, друг другом восхищаться…»


- 5 -



После школы Юрка приехал в Питер поступать в театральный, и поселился у Антона. Конкурс в театральный был - больше двухсот человек на место, на курс принимали всего человек пятнадцать. Большую часть абитуриентов отсеивали еще до экзаменов, на первом собеседовании, а потом начиналась настоящая работа. Три тура экзаменов Юрка прошел блестяще, попав в первую десятку. А потом, когда оставалось пройти последнее собеседование - почему-то снялся с места и уехал в NN, - объясняться о чем-то с Еленой. Так или иначе - в институт он не поступил. И тогда он подал документы в Первый Медицинский. «Если уж я не могу играть в театре, а должен горбатиться на кусок хлеба, то пусть этот кусок будет с маслом, а лучше - с икрой» - так мотивировал он свое решение.

Наверное, сдать экзамены в ПМИ на хирургический (конкурс туда был не намного меньше, чем в театральный), никак задолго к ним не готовясь, и при этом не имея никаких знакомств - мог только очень талантливый человек. Юрка был как раз таким человеком. Он сдал экзамены, прошел по конкурсу и был принят в институт.

Мама Антона философски отнеслась к тому факту, что вместо одного оболтуса в квартире появилось два. К Юрке она привыкла, относилась к нему, как к сыну. В квартире постоянно было полно народу - заходили те одноклассники, которые поступили в питерские институты, приезжали в гости и оставались пожить близнецы - по одиночке, вдвоем, и с подругами. Несколько раз даже промелькнула невероятно похорошевшая Ленка - она тоже приехала учиться в Питер. Тоненькая Марина с восторженными глазами, вошедшая в историю фразой «как можно - быть в Ленинграде и не сходить в театр Маяковского!», тоже приезжала поступать в театральный, но не прошла первое собеседование и уехала. Приходили ленинградские одноклассницы Антона и его новые приятели с физфака. Приходили Юркины приятели и подруги из медицинского. В общем, квартира стала небольшим клубом. Кто-то из медиков принес какую-то дурь, ее курили на балконе. Антон из любопытства тоже попробовал, результат ему страшно не понравился, и больше он в таких экспериментах не участвовал. Вообще Юрка его иногда пугал - например, однажды он пришел откуда-то на взводе и залез в ванную. Через час к нему стали стучаться, потом сломали дверь и обнаружили его спящим в ванне, полной уже еле теплой воды. Несколько раз мама его выручала из милиции. Иногда он просто пропадал на несколько дней, а то и недель, и не объявлялся при этом ни в институте, ни дома, в городе NN. В общем, в лихую студенческую жизнь он ворвался с твердым намерением взять от нее все, что можно.

Антон все больше времени проводил в своей физфаковской компании, Юрка - в своей. Но то и дело они вместе отправлялись в NN на выходные - для этого нужно было подойти к проводнику и дать ему три рубля за право ехать на третьей (багажной) полке. Иногда в поезд заходили ревизоры. Тогда проводник мог высадить «зайцев» на первой же станции. В городе NN наслаждались только что обретенным правом посещать «настоящие» кабаки и рестораны (в рестораны, правда, пускали джентльменов только в галстуках, а дам - в чулках, обязательное такое было условие). Жили у Юрки, в двадцати километрах от города, ездили на автобусе или такси - если удавалось найти попутчиков, чтобы взять такси в складчину. Один раз, зимой, дорогу до NN замело, и Юрка опоздал на свидание с Еленой Прекрасной на час с лишним, и топтался под фонарем, не зная, где ее теперь искать и как оправдываться, когда он ее найдет. И тут появилась она, гордая и величественная - она опоздала на полтора часа и была абсолютно спокойна…

Сломалось все неожиданно. Юрка влюбился в Ленку с кудряшками. Влюбился, как он делал в эти годы все - с размахом, с надрывом. Что, как и почему - то ли она, наконец, решила попробовать на нем силу своего обаяния, то ли ничего она не решала, а просто что-то такое в ней появилось, что не влюбиться было никак нельзя - этого Антон не знал, он уже был слишком занят своими делами, физфаком, стройотрядами, однокурсницами. На втором курсе, на «картошке» под Выборгом он познакомился со своей будущей первой женой, а в конце третьего курса собрался жениться. Юрке пришлось искать комнату. С тех пор они виделись еще раза два или три. У Юрки случилось что-то, что совпало с его переездом - и он обрубил старые контакты полностью. «Я начинаю новую жизнь с нуля. Совсем с нуля» - сказал он. Мама Антона переживала, Юрка уже залез ей в душу, и она не могла понять, как можно взять и из души кого-то вычеркнуть. Доходили слухи, что он женился на дочке генерала от медицины, получил хорошее место, живет в большой квартире в центре города. Впрочем, никто ничего толком не знал.

Первый брак Антона оказался серьезным испытанием не только для него, но и для всех окружающих; со стороны казалось, что его с красавицей-женой объединяет только взрывной темперамент. По квартире летали тарелки и чашки, а иногда и более тяжелые предметы, и кошка к своей ванночке пробиралась, как под обстрелом - прижимаясь к стене, а потом и вовсе сбежала из дома. С рождением дочки боевые действия приостановились - но ненадолго, всего на несколько лет. В общем, эмоций хватало... а во второй половине восьмидесятых трясти начало уже всю страну. Границу с ныне независимой, «маленькой, но гордой» прибалтийской страной обнесли колючей проволокой, и поездки в город NN прекратились.


- 6 -



В середине девяностых годов вдруг откуда-то появился Пашка - мало изменившийся, веселый, разбогатевший. Узнав, что Антон не общается с Юркой, сказал «ну вы, питерские, блин, даете», сел на телефон, куда-то дозвонился, узнал номера и адреса, и через полчаса они уже ехали к Юрке с пакетами, набитыми бутылками с красивыми этикетками. Дверь открыл Юрка, познакомил с женой. Визиту старых друзей обрадовался, но как-то вяло. Пить отказался, - объяснил, что бросил. В разговоре участвовал мало - смеялся в положенных местах, спрашивал - «Да? Ну надо же… Вот как»… Гитару не принес. Да и непонятно, была ли у него дома гитара. Сказал, что много работает и очень устает. Жена на друзей глядела с подозрением. Скоро они, хоть и были уже изрядно навеселе, почувствовали, что пора уходить. В этот день Антон видел Юрку в последний раз.

О том, что Юры нет в живых, первым узнал непоседливый Пашка в 2007-м. Все телефоны сменились, по мобильным номерам никто не отвечал, и тогда он отправился к Юре прямо домой. Дверь открыли незнакомые люди, - они-то и сказали, что человек, который жил здесь до них, умер. Пашка позвонил Юриному отцу - тот отказался говорить о Юре вообще. Наконец нашли телефоны жены и брата, и оказалось - да, умер в 2004 году, в ноябре. Пришел домой с работы и умер. До того - много работал, зарабатывал деньги, строил большой дом. В семье было все сложно. Вообще было все сложно. В городе NN не нашлось ни одного человека, который знал бы, где Юра похоронен. Одноклассники в новость поверили не сразу - если поверили вообще. Невозможно было представить, что Юрка способен на такое свинство - взять и умереть, и лишить всех возможности собраться еще раз, и чтобы опять было - «виноградную косточку в теплую землю зарою»… и «давайте восклицать, друг другом восхищаться»…


- 7 -



Вечер встречи по поводу тридцатилетия выпуска вполне удался. Пришли почти все, приехали из разных городов, и мужики оказались не такими уж и лысыми и пузатыми, как могли бы быть. Братья-близнецы - все также пришли вдвоем, и все так же делают вид, будто друг с другом незнакомы… А девчонки так и просто хороши, прямо как тогда… Люда и Светка, обе красавицы, и обе учительницы - Люда серьезная, как круглая отличница, а завуч Светка гораздо больше похожа на профессиональную модель, чем на завуча, глаза светятся, и движется, как танцует… и Нэлька - вот она, ах, как хороша, совсем не изменилась… Правильно говорят наши учительницы - в сорок шесть лет жизнь только начинается, и нечего тут комплексовать… «С нами женщины, все они красивы»…

Не было Прекрасной Елены (как-то решила не приезжать), не было нескольких выпускников, разъехавшихся по Америкам и Европам. Да что там Америка, кудрявого когда-то Игоря занесло аж в Австралию, и ходит он там вверх ногами… Зато - о радость - пришли учительницы Фира и Лора, все еще красивые и полные жизни. Да, сказали они, ваш класс мы не забудем! До него был еще только один такой, первый выпуск в той школе за двенадцать лет до вашего,- и потом ваш десятый «А», и таких больше не было - «все они красавцы, все они таланты, все они поэты»…

Господи, а это кто? Смеющиеся глаза, светлые кудряшки, точеная фигурка… Ленка из параллельного, ну надо же, молодцы девчонки, кого привели! И она тоже теперь учительница, ну дела… Замужем, да… вот представь, за тем самым своим кавалером, который чуть ли не с первого класса… он теперь капитан дальнего плавания, между прочим. А вот - старые фотки, посмотри, какие мы здесь смешные… И Юрка… да, я помню, это я его фотографировал. А эту фотографию не видел… Ну все, пора за стол, начинается официальная часть, все по очереди рассказывают о себе, потом говорят Фира и Лора…

Все, вечер кончается, теперь все, кто могут - идут в ночной клуб, поговорим там (ну какие разговоры могут быть в ночном клубе?) Пашка с Нэлькой - стоят, взявшись за руки, зверски похожи на себя тридцать лет назад, особенно если Пашке бородку сбрить, и вид у обоих глуповато-счастливый… Из ночного клуба - гулять по городу, хотя остались только самые стойкие, девчонки, собравшие нас здесь… Черт, с Лорой и Фирой хотелось поговорить еще, жалко… ну ничего, в конце концов, есть электронная почта и Интернет…

Интересный был класс - десятый «А». Интересные в нем собрались люди - каждый был чем-то талантлив, и даже если чьи-то способности не были видны сразу - они проявились потом… Кто-то обнаружил в себе скрытый потенциал таможенника, кто-то, не к ночи будь сказано, - кэгэбэшника. Театралка Марина стала профессионально учить бизнесменов тому, как им следует вести бизнес, а спортсмен, раздолбай, и специалист по сверхзвуковой аэродинамике Пашка сколотил состояние на импорте в Россию из Англии песка и глины - как будто в России своего песка мало. И Юрка, поэт, музыкант и артист, говорят, стал отличным хирургом.

Домой подвозили Ленка с Людой. И уже рядом с домом, заглушив мотор, говорили - долго, чуть ли не до рассвета, и говорили бы еще, но у девчонок-учительниц впереди был рабочий день. Говорили о последних тридцати годах, говорили о Юрке, и встали на свои места если не все, то многие кусочки головоломки, достаточно, чтобы сложиться в картинку, сложилось то, что не видно было даже близким… А были ли они, близкие, у Юрки? Наверное, нет… Всем он открывался с какой-то одной стороны, или закрывался - по своему выбору. Когда за год до смерти его разыскали, чтобы пригласить на двадцатипятилетие выпуска, он ответил, что у него есть дом и работа, а больше его ничего не интересует…

Ленка знала многое о том, что когда-то не заметил занятый своими проблемами Антон. И только сейчас, тридцать лет спустя, на окраине предрассветного города, сидя рядом с притихшей Олей в машине с выключенным двигателем, начал он понимать, какая сила притянула друг к другу - Ленку с ее доставшимся ей на всю жизнь даром влюблять в себя и быть любимой, и Юрку, с его способностью жить каждый день так, словно он - последний в жизни, и любить с размахом, без оглядки… и как та же сила оттолкнула их, не могло быть иначе - отталкивала их и притягивала, и в какой-то недобрый день оттолкнула окончательно… И тогда и случился этот перелом, и тогда, наверное, врач-хирург Юрий нескольким точными движениями скальпеля вырезал из себя того Юрку с его песнями, друзьями, стихами, влюбленностями и молодым романтизмом, уничтожил его раз и навсегда, и занялся планомерным строительством новой благоустроенной жизни. И что-то в сердце не выдержало такой перестройки, стало сбоить. Были инфаркты, и вот - последний… А может, и совсем не так все было, кто же теперь сможет это сказать?

Провожать к автобусу неожиданно пришли девчонки - Люда, Оля, Ленка. Почти опоздали, смеялись, шутили, как на платформе тридцать лет назад, только что гитару с собой не захватили, но и без нее в глазах начало щипать. Честно говоря, Антон был уверен, что в ныне независимом городе NN его никто давно уже не помнит - а вот же… В автобусе нахлынуло - он достал карманный компьютер и начал набирать этот текст.

Про друзей, про подруг, про учителей. Про город NN, который тоже в один прекрасный день заявил, что начинает новую свободную жизнь с нуля. Антон помнил те дни, когда свобода стала реальностью для провозглашенной, но не признанной прибалтийской республики - после той самой ночи в августе 1991-го, когда в России тысячи людей живым щитом защитили от танков свои первые свободно избранные парламенты, и победили, и не дали снова обнести пол-Европы колючей проволокой… Интересно, подумал Антон, а найдется ли в музее советской оккупации, выстроенной на Площади Свободы независимого города NN, хоть строчка о той ночи, и о тех ребятах?

Да нет, конечно, нет… Как не нашлось в Минном музее города NN ни одной строчки, ни одного упоминания об отце Антона - флотском офицере, в течение двадцати лет командовавшем в этом городе крупной береговой минно-торпедной частью, капитане 1-го ранга, кавалере ордена Красной Звезды, уникальном специалисте, лично разминировавшем по всей Прибалтике по меньшей мере четыре десятка выброшенных на берег, пойманных рыбацкими сетями и тралами, вытащенных землечерпалками и экскаваторами и немецких, и советских морских мин, начиненных множеством смертоносных ловушек и секретов, - он учился на штурмана, но жизнь сложилась иначе, и сотни раз, пока не кончился ресурс организма, он рисковал собой для того, чтобы сберечь чьи-то жизни, и всегда шел на разминирование сам, даже тогда, когда по должности своей уже не только мог, но и обязан был посылать вместо себя других…

Вспомнился испуг смотрителя Минного музея, когда Антон предложил прислать в музей материалы об отце - «ну что Вы, как можно в наше время упоминать советского офицера!» (разговор происходил за полгода до апрельских событий, после которых он был бы вообще невозможен). Ну что же, нельзя - так нельзя. Когда-нибудь, не сейчас - так лет через пятьдесят-сто, ненависть к истребившим в Европе и Азии двадцатого века сотни миллионов людей режимам перестанет переноситься на целые народы, - хотя бы потому, что нет народов, которые не пострадали от этих режимов, и не внесли свой вклад в страшную статистику. Время все расставит по своим местам, и, может быть, и этот нескладный рассказ сыграет какую-то роль…

Но к лешему политику и политиканов, к лешему кордоны с рыбоглазыми пограничниками, к лешему всю эту наносную муть - пока мы еще есть по разные стороны от тридцати трех границ, и висят еще на стенах гитары, и можно, перевирая мотив, тихо спеть - «давайте восклицать, друг другом восхищаться»… и еще - «виноградную косточку в теплую землю зарою»…

Вот такая вот музыка, вот такая вот вечная молодость.


* * *

© Антон Вершовский, май-июнь 2008 г.




Рейтинг@Mail.ru